Гитлер. Последние десять дней. Больдт Герхард

Гитлер. Последние десять дней. Больдт Герхард
Литература
23:27, 30 мая 2022
118
0


Глава 4

Генералы и люди Гитлера

Принимая решение, Гитлер проигнорировал предложения своего Генерального штаба. На самом деле степень его доверия к рекомендациям генералов была настолько мала, что он 6 марта 1945 г. отстранил Гудериана от должности начальника Генерального штаба, а разведывательно-аналитическое управление Гелена сократил до размеров небольшой группы, неспособной эффективно выполнять сколько-нибудь полезную работу. Двадцать две дивизии 16-й и 18-й армий в ожидании своей участи продолжали топтаться в Курляндии, полностью отрезанные от сухопутной связи с Германией. Самая боеспособная 6-я танковая армия СС и еще несколько дивизий, снятых с Западного фронта и выведенных из Италии, были переброшены в Венгрию, а не в Померанию, где немецкие войска с трудом сдерживали намного превосходящие силы противника. В итоге на территории между озером Балатон и Будапештом было сосредоточено 1200 танков для запланированного немецкого наступления, не имевшего никакого смыла и значения ввиду смертельной угрозы, нависшей над Берлином. Помимо 6-й танковой и 6-й общевойсковой армий, вместе образовавших группу армий «Балканы» под командованием генерала Дитриха, здесь же находились кавалерийский полк и части 3-й венгерской армии. Гитлер намеревался ударом в южном и восточном направлениях вернуть территории от города Печ до впадения Дравы в Дунай, снова включить Будапешт в общую немецкую линию обороны и превратить Дунай на всем протяжении до слияния с Дравой в становой хребет германского защитного вала в Венгрии. А в Померании тем временем с немецкой стороны в наступлении участвовали серьезно обескровленная 3-я танковая армия, отдельные соединения 11-й общевойсковой армии и не более 500 танков.



Но Гудериан не хотел сдаваться. Даже в первых числах марта он все еще пытался, используя тщательно выверенные выкладки службы Гелена, касавшиеся количественных оценок и дислокации сил противника, побудить Гитлера отказаться от своих планов на юге. Все эти усилия способствовали лишь тому, что оба они — и Гудериан, и Гелен — все больше впадали у Гитлера в немилость. Был и такой случай: Гелен во время очередного доклада у Гитлера вновь представил абсолютно достоверные сведения, подготовленные специалистами высочайшего уровня, относительно стратегических замыслов советского командования и мест концентрации ударных частей русских. Выслушав, Гитлер в сильнейшем раздражении и тоном, не допускающим возражений, заявил: «Я категорически отвергаю эти негодные предложения. Только истинный гений в состоянии предугадать намерения противника и сделать нужные выводы. И никакой гений не станет обращать внимание на разные мелочи».

Отношения ухудшились до такой степени, что всякий раз, когда Гудериан или Гелен упоминали какую-нибудь неудачу или неприятный факт, Гитлер обвинял их в «одностороннем и предвзятом освещении» событий; при этом он любил повторять, что, планируя военные операции, руководствуется неизменно собственной интуицией и присущим ему вдохновением, свободным от постороннего влияния. И все-таки было немало примеров, когда интуиция подводила Гитлера — не помогала ему сохранять доминирующее положение и настоять на своем. Например, такое случилось однажды в моем присутствии 12 марта 1945 г.; тогда мне вновь пришлось сопровождать Гудериана на очередное рабочее совещание у Гитлера.

Оно началось, как всегда, в имперской канцелярии ровно в 16.00. После докладов представителей сухопутных войск, военно-воздушных и военно-морских сил об обстановке на западе и на востоке, все участники совещания покинули помещение, за исключением Бормана и Гудериана, которых Гитлер попросил остаться. Гудериан, в свою очередь, задержал и меня, так как я имел при себе все документы по Восточному фронту. Фюрер ожидал также генерала танковых войск Дитриха фон Заукена, только что назначенного Гитлером командующим 2-й армией, сражающейся в районе Данцига, Гдыни и дельты Вислы. Армия была полностью отрезана от остальной Германии, всецело полагалась на собственные ресурсы и сохраняла весьма призрачную связь с 4-й армией, обороняющейся в Восточной Пруссии.

В 1939 г. Заукен участвовал в Польской кампании, командовал кавалерийским полком. Позднее сменил лошадь на танк и возглавил одну из лучших танковых частей вермахта. Воевал на Восточном фронте. Особенно проявил себя в январе — феврале 1945 г., когда сумел вывести свой танковый корпус из окружения, пробившись к Одеру у Штейнау, затем переправился через реку и соединился с основными немецкими войсками. Награжден Рыцарским Железным крестом с дубовыми листьями и мечами.

Мы ждали недолго, вскоре Гюнше, адъютант Гитлера, объявил о прибытии фон Заукена. Мы стояли рядом с Гитлером, сидевшим у стола с разложенными картами. И вот вошел танковый генерал, стройный, элегантный, левая рука небрежно опиралась на эфес кавалерийской сабли, в глазу монокль. Приветствуя присутствовавших, он взял под козырек и затем слегка склонил голову. Таким образом фон Заукен совершил сразу три «тяжких преступления»: он приветствовал не по-нацистски, как того требовал строгий этикет, то есть вытянув руку вверх и произнося «хайль Гитлер»; он не сдал оружия, перед тем как войти в рабочий кабинет фюрера, и, отдавая честь, взирал на него через монокль. Я смотрел попеременно на Гитлера и фон Заукена, уверенный, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Гудериан и Борман тоже стояли не шелохнувшись, будто окаменев. Но ничего не случилось, вообще ничего. Гитлер лишь попросил Гудериана проинформировать фон Заукена о военной обстановке в Восточной Пруссии и в районе Данцига, где генералу предстояло принять командование над 2-й армией. Когда Гудериан окончил, заговорил Гитлер. Кое в чем поправив Гудериана, он затем обрисовал основные стоявшие перед 2-й армией задачи, которые фон Заукену придется решать.

Стоя рядом с сидящим у стола с картами Гитлером, фон Заукен молча выслушал его и Гудериана. После короткой паузы, будто переводя дыхание, Гитлер возобновил инструктаж и при этом особо подчеркнул, что во время армейских операций вокруг и в самом Данцинге компетенции фон Заукена распространяются только на вопросы, непосредственно связанные с ведением боевых действий, верховная же власть принадлежит местному гауляйтеру Альберту Фросту, в подчинении которого находятся и расположенные на подвластной ему территории войсковые части. Гитлер замолчал и уставился на фон Заукена, как бы приглашая его высказать свое мнение. Ничуть не смутившись под пристальным взглядом и не вынимая монокля, фон Заукен с решительным видом хлопнул ладонью по мраморной поверхности стола и заявил: «Я не собираюсь, господин Гитлер, подчиняться какому-то гауляйтеру!» Можно было услышать, как летит муха. Мне даже показалось, что от этих слов генерала Гитлер как-то съежился, поник и еще больше сгорбился.

Первым нарушил затянувшееся молчание Гудериан. Дружеским тоном призвавший фон Заукена проявить понимание. К нему присоединился и Борман. Но генерал упрямо повторил: «Я не буду ему подчиняться». Гудериан и Борман не знали, что еще сказать. Наступившая затем повторная пауза, казалось, никогда не кончится. Но вот, наконец, заговорил Гитлер. Тихо, без всякого выражения, он произнес: «Хорошо, фон Заукен, пусть будет по-вашему». После обмена несколькими ничего не значившими репликами Гитлер, не подавая руки, отпустил генерала, и фон Заукен, выходя, едва кивнул.

В последние недели перед катастрофой Гитлер утратил не только былую настойчивость в достижении своих целей, но также прежнюю решительность и большую часть умственной энергии. Быть может, он не выдержал, как и многие, ужасного нервного напряжения, или дало себя знать регулярное употребление медикаментов. Во всяком случае, налицо были явные признаки не только физической, но и умственной деградации. Стала сильнее трястись голова и левая часть тела, явственнее дрожать левая рука, и особенно ладонь, движения сделались менее плавными и скоординированными, увеличилась сутулость. Во время ходьбы Гитлер уже придерживал правой рукой левую, чтобы скрыть от посторонних непроизвольную дрожь; с этой же целью он, когда сидел, непременно клал правую ногу на левую. Бросались в глаза его возросшая неуверенность при принятии решений, не свойственные ему прежде колебания. В начале марта, например, возникла необходимость кратчайшим путем перебросить 22 танка в помощь немецким войскам, сражавшимся в Рейнской области. Учитывая подавляющее превосходство союзников в воздухе и повсеместное разрушение железнодорожного транспорта, на доставку боевых машин к месту назначения требовались уже не часы, а дни. Сначала Гитлер приказал направить танки в район города Пирмазенс, потом, с резким ухудшением обстановки на Мозеле, он распорядился повернуть их к Триру. Когда же стало ясно, что танки не смогут прибыть туда вовремя, Гитлер решил послать их в Кобленц. Потом он столько раз менял маршруты и пункты назначения несчастных танков, что в конце концов никто уже не мог сказать определенно, где они действительно находятся. В результате этим танкам так и не удалось добраться до линии фронта, и они, так и не побывав в бою, новехонькими попали в руки американцев.

Между тем русские уже форсировали Одер и подошли достаточно близко к Берлину. В связи с возникшей угрозой столице Германии фюрер приказал подготовить перевод своей ставки куда-нибудь в центральные районы страны. Часть правительства и военного командования должна была разместиться близ армейского полигона у местечка Ордруф в Тюрингии. Однако американские моторизованные соединения, переправившиеся через Рейн возле Дармштадта, достигли этих мест (командного пункта «Ольга») гораздо раньше немецкого начальства. Свою новую ставку (кодовое название «Сераль») Гитлер намеревался устроить в Берхтесгадене, куда предполагалось срочно перевести некоторые службы вермахта и разведывательный аппарат; туда же перевезли архивные материалы, учетные каталоги и другие канцелярские документы в надежде сохранить их до будущих, более благоприятных времен. Но когда русские, начав наступление с территории Венгрии, все глубже вторгались в Австрию и Богемию, когда пришло известие о падении Вены и уже никто не сомневался, что скоро рухнет фронт на Одере — последний оборонительный рубеж на подступах к Берлину, — Гитлер отказался от плана переезда в «Сераль» и стал искать подходящее для командного пункта места в Шлезвиг-Гольштейне. И все-таки в конце концов он остался с небольшой управленческой группой в Берлине, совсем не подготовленный к грядущим событиям, без надлежащей связи с войсками и различными районами страны и без других средств, необходимых для устойчивого руководства государственными делами.

Передовые танковые соединения американцев к тому времени уже появились западнее Магдебурга и в окрестностях Дессау, а на совещаниях у фюрера все еще шли жаркие дискуссии о том, следует ли взрывать мосты через Эльбу, и в первую очередь мост стратегического значения, по которому проходила важная автомагистраль. Гитлер колебался. Трижды я передавал соответствующий приказ компетентным ведомствам Верховного главнокомандования сухопутных войск, и дважды пришлось их отменять. Всякий раз в действие приводилась вся длинная армейская цепочка последовательного подчинения, вплоть до крайнего звена фактических исполнителей у моста. Под конец никто уже не знал толком, каков подлинный приказ фюрера и как следует на самом деле поступить.



Ожесточенные сражения бушевали и на востоке, и на западе, по всем направлениям, создавая еще большую неразбериху. Взлетали на воздух мосты, полыхали деревни и города, превращаясь в руины и пепелища. Все, что не пострадало от бомб, уничтожалось ураганным артиллерийским огнем. Германия лишалась бесценного культурного наследия. Но мысль о прекращении бессмысленного сопротивления, по-видимому, даже не возникала в голове Адольфа Гитлера. Можно проиллюстрировать сказанное выше наглядным примером.

С приближением американцев к Мюнстеру в Вестфалии им навстречу выехал кардинал Гален, чтобы договориться о сдаче города без боя. Кардинал был непримиримым противником нацизма и никогда не стеснялся резко и открыто критиковать существовавший режим за творимые им жестокости и злодеяния, причем невзирая на прямые угрозы в свой адрес. Он только хотел избежать напрасных человеческих жертв и уберечь от разрушения немногочисленные памятники культуры. Сообщение о капитуляции Мюнстера содержалось в докладе, переданном Гитлеру в приемной имперской канцелярии в тот момент, когда он приветствовал собравшихся. Тогда я стоял в нескольких шагах от него и видел, как его лицо исказила гримаса бешеной ярости. Вне себя Гитлер воскликнул: «Как только эта свинья попадет мне в руки, я тотчас же прикажу его вздернуть!»

По-прежнему продолжались внутренние распри в кругу ближайших сподвижников Гитлера. В разгар сражения на границах Восточной Пруссии генерал Гудериан издал приказ, касавшийся подготовки и использования вновь создаваемых отрядов самообороны (фольксштурма). Борман усмотрел в этом вмешательство в его компетенцию. Последовали бурные дебаты, и Гудериану пришлось уступить. Вскоре между ними вновь возникла полемика; на этот раз речь шла о компетенциях нацистских уполномоченных по воспитанию, приданных каждой воинской части после покушения на фюрера 20 июля 1944 г. Они представляли собой нечто вроде политкомиссаров Красной армии, по инструкции обязанных наблюдать за моральным духом солдат, но на деле они осуществляли слежку за офицерами. Некоторые из этих нацистских уполномоченных предпочитали докладывать через голову военного командования лично Борману, например, «о пораженческих настроениях среди офицерского корпуса армейской группы, воюющей в Силезии». Это не подкрепленное никакими вескими доказательствами обвинение было к тому же в отчете сильно раздуто как самой формой изложения, так и произвольными обобщениями. Разумеется, Борман поспешил передать эти сведения Гитлеру, который немедленно задал Гудериану по этому поводу настоящую головомойку. После этого нагоняя Гудериан направил Борману письмо; в нем он предупреждал Бормана, что не станет терпеть вмешательства с его стороны в дела, которые его не касаются, и приказал сурово наказать офицеров-уполномоченных, направивших доклад прямо Борману, игнорируя установленный в армии порядок прохождения подобных бумаг. Дело в том, что этот контингент офицеров находился в прямом подчинении армейского командования, а не партийных органов.

Другой скандал, в котором был замешан Гудериан, связан с генералом СС Фегелейном, постоянным представителем Гиммлера в ставке фюрера. Как известно, Фегелейн отличался чересчур заносчивым и грубым обращением со старшими по званию заслуженными офицерами вермахта и государственными деятелями. Хотя ему было всего 37 лет, он не стеснялся бесцеремонно прерывать любого докладчика, невзирая на возраст и должность, своими, подчас нелепыми, репликами и замечаниями. Как-то в марте 1945 г. на одном из регулярных совещаний Гудериан описывал обстановку, сложившуюся в Померании. Внезапно Фегелейн перебил его, заявив, что все названные факты и цифры лживы, и предъявил в подтверждение имевшиеся у него данные. Позднее оказалось, что представленные Фегелейном сведения абсолютно не соответствовали действительности.

Героем наиболее разительной из этих личных схваток в верхних эшелонах власти Германии следует, безусловно, считать Германа Геринга, которому под конец все чаще давали почувствовать, что фюрер не испытывает к нему прежнего доверия. В последние недели Геринг появлялся на публике в форме военно-воздушных сил без орденов и медалей, вероятно полагая, что в суровых условиях ведения войны целесообразнее одеваться попроще, временно отложив в сторону нежно-голубой френч из тонкой оленьей кожи, красные сапоги из русской кожи, золотые шпоры, замысловатую шляпу и другие изысканные принадлежности верхней одежды, в которых все привыкли его видеть. Судя по всему, его все меньше и меньше интересовали чисто фронтовые проблемы. В прежние времена он при обсуждении положения на фронтах имел обыкновение низко склоняться над разложенными на столе штабными картами, загораживая своей массивной фигурой обзор стоящим за его спиной участникам совещания. Прерывая докладчика — Гудериана и Йодля — на полуслове, он имел привычку, подкрепляя свою точку зрения, водить жирными пальцами по карте, хотя его реплики очень часто обнаруживали полную неосведомленность в военных делах. На одном из последних совещаний в ставке фюрера рейхсмаршал авиации, демонстрируя, как обычно, плохие манеры, превзошел самого себя. Мы, все присутствовавшие, стоя окружали стол с разложенными на нем штабными картами, только Геринг сидел на стуле напротив Гитлера. Слушая выступления военных, Геринг всем своим видом показывал, что ему скучно; он постоянно зевал, и его лицо выражало неподдельное утомление. В конце концов он, не выдержав, уперся локтями в крышку стола и уткнулся массивной головой в лежащий перед ним портфель из зеленой марокканской кожи. Гитлер как будто не замечал его вовсе. Очень возможно, что Геринг действительно спал, когда Гитлер тихо, почти мягким голосом, попросил его приподнять локти и позволить сменить карту.

На другом совещании в имперской канцелярии, когда генерал Кристиансен отчитывался об обстановке в воздушном пространстве, Гитлер, остановив его на полуслове, поинтересовался, сколько истребителей новейшей конструкции уже сошло с заводских конвейеров. Кристиансен попробовал уклониться от прямого ответа, но из его слов и так было ясно: ни один самолет еще не поднялся в воздух. Какое-то мгновение Гитлер не шевелился и не произносил ни слова. Но вот его кулаки судорожно сжались, по бледному лицу забегали красные пятна, и он, обращаясь через стол к рейхсмаршалу, в бешенстве крикнул: «Нет смысла держать ваше люфтваффе, Геринг, в качестве самостоятельного рода войск!» За этим последовала неистовая брань. Гитлер грозился расформировать военно-воздушные силы, подчинить их руководству сухопутных войск. Полностью утратив контроль над собой, Гитлер в присутствии всех нас, обращаясь с рейхсмаршалом как со школьником, вопил, что разжалует Геринга в солдаты и отправит на фронт рядовым. Когда Гитлер немного успокоился и утих, Геринг поспешил в приемную, где торопливо пропустил несколько рюмок коньяку. И как это часто бывало, когда Гитлер выходил из себя, участники совещания один за другим постарались незаметно улизнуть в приемную, чтобы — боже упаси! — не стать следующим объектом вспышки гнева фюрера. Если в подобной ситуации все же возникала необходимость продолжить обсуждение других вопросов, то адъютанты и помощники вновь приглашали своих начальников в совещательную комнату.

Помимо всего прочего, март 1945 г. был месяцем острейшей кадровой проблемы. Трудно стало находить достаточно опытных военачальников, способных в тяжелейших условиях продолжать войну. На одном из рабочих совещаний Гудериан напомнил Гитлеру о генерал-фельдмаршале Эрихе фон Манштейне и предложил снова использовать его в действующей армии. Как известно, Манштейн провел наиболее успешные военные операции в южном секторе Восточного фронта, командуя 11-й армией, штурмом взял Севастополь. В свое время, в начале войны, в качестве члена Генерального штаба он принимал участие в разработке почти всех крупных военных кампаний на востоке. Однако он совершил «непростительную ошибку», неоднократно указывая фюреру на его промахи при подготовке и осуществлении важных операций, прежде всего на Восточном фронте. Когда Гудериан опять напомнил о Манштейне, то Гитлер в ответ заметил: «Если бы у меня было сорок прекрасно оснащенных дивизий, способных нанести врагу сокрушительный удар, то на роль командующего этой группой войск мог бы претендовать только фон Манштейн. Из всех членов Генерального штаба он, пожалуй, самый талантливый. Однако в нынешней ситуации он мне не годится. Фон Манштейн не верит в идеи национал-социализма и, следовательно, не в состоянии выдержать напряжения, связанного с военным положением Германии в эти дни».

Узнав о провале начатого 6–7 марта немецкого, наступления в районе венгерского озера Балатон и забыв, что наступление было предпринято по его личному приказу, Гитлер вновь пережил один из своих приступов необузданной ярости. Единственной причиной неудачи он считал отсутствие должной фанатичной преданности Великой Германии у командующего группой армий «Юг» генерала Отто Вёлера. Сжав, по обыкновению, кулаки, он кричал: «Вёлер всегда отрицательно и высокомерно воспринимал идеалы национал-социализма. У него нет ни малейшей фантазии и вдохновения. Разве можно ожидать от такого человека решимости и стойкости в трудных условиях?»

Вёлера немедленно отстранили от командования. Еще одной жертвой крайнего недовольства фюрера стал полковник фон Бонин. Его падение связано с крушением обороны на Висле в результате наступления русских, предпринятого 12, 13 и 14 января 1945 г. Перед этим Гитлер издал свой знаменитый приказ «о крепостях», которые требовалось защищать при любых обстоятельствах «до последнего человека и последней капли крови». Причем вовсе не следует думать, что в данном случае под «крепостью» подразумевались хорошо укрепленные города или оборонительные сооружения из бетона и стали, с обширными запасами продовольствия и боеприпасов, мощным артиллерийским вооружением и крупным гарнизоном, занимающие удобные стратегические позиции, позволяющие выдерживать длительное время мощный натиск неприятеля. Напротив, отдавая приказ, Гитлер имел в виду такие беззащитные города и населенные пункты, которые он перед вражеским наступлением или уже в ходе его произвольно причислял к категории «крепостей», исходя из собственных, субъективных мнений о важности того или иного рубежа. За малым исключением они не имели ничего общего с бытующими в народе традиционными представлениями о крепостях и обозначали лишь территории, которые, как полагал фюрер, необходимо было удерживать во что бы то ни стало.

К такой «крепости» Гитлер отнес и Варшаву, приказав 5-тысячному гарнизону во главе с генералом держаться до последнего солдата. Однако приказ фюрера командир гарнизона получил слишком поздно, когда войска 17 января 1945 г. уже покинули город. В задержке с передачей приказа Гитлер обвинил фон Бонина, начальника оперативного управления Верховного главнокомандования сухопутных войск, хотя не было никаких доказательств его вины; в итоге фон Бонин и два его помощника были арестованы гестапо и заключены сначала в одну из берлинских тюрем, а потом отправлены в концентрационный лагерь. Несколько позже, когда зашла речь о подборе подходящего коменданта для «крепости» Франкфурт-на-Одере, Йодль, обращаясь к Гитлеру, сказал:



— Если вам, мой фюрер, нужен самый лучший и опытнейший командир, то на эту должность есть только один кандидат. Я имею в виду, разумеется, полковника фон Бонина.

Гитлер мгновенно взорвался и раздраженно заявил:

— Человек, который не в состоянии как следует выполнить мой приказ, мне не нужен!

С этого момента тема полковника фон Бонина была окончательно закрыта, и он оставался в концлагере до конца войны.

Особенно неистовствовал Гитлер, когда ему сообщали о неудаче или поражении кого-нибудь из нацистской старой гвардии, хотя он никогда не утруждал себя проверкой фактической достоверности информации или расследованием истинных причин неудачи. 14 апреля 6-я танковая армия СС под руководством оберстгруппенфюрера Йозефа (Зеппа) Дитриха оставила Вену. Генерал был ветераном нацистской партии, до 1933 г. руководил личным полком фюрера «Лейбштандарт Адольф Гитлер». 6-я танковая армия СС являлась в тот момент наиболее боеспособным и закаленным в сражениях объединением, однако, узнав о том, что эта армия отступила, сдав Вену, Гитлер просто взбеленился и распорядился послать Дитриху радиограмму следующего содержания: «Фюрер считает, что вверенные вам войска не проявили себя так, как того требовала обстановка, и приказал лишить нарукавных нашивок личный состав дивизий СС „Адольф Гитлер“, „Великая Германия“, „Мертвая голова“ ил „Гогенштауфен“».

Нашивки на рукавах военной формы имели то же самое символическое значение — по крайней мере, так предполагалось, — что и кокарды в старой армии. Получив телеграмму фюрера, Дитрих ответил, что скорее пустит себе пулю в лоб, чем выполнит этот приказ.

В феврале и марте 1945 г. положение на западе было таким же катастрофическим, как и на востоке. Американские и английские войска проникали все дальше и дальше в глубь Германии, переправившись через Рейн сначала у Ремагена, а потом захватив плацдармы в других местах на восточном берегу. Шли они почти безостановочно, не встречая серьезного сопротивления.

В этот критический момент Гитлер объявил о формировании ополченческих подразделений «Вервольф» для ведения диверсионно-подрывной работы в тылу наступающих войск. Идею широко разрекламировал пропагандистский аппарат Геббельса. Создавались отряды и группы «Вервольф» по образцу советских и польских партизанских отрядов (действовавших на оккупированных немецкими войсками территориях России и Польши) из подростков и пожилых людей, не подлежащих призыву в вооруженные силы, практически на пустом месте и в неимоверной спешке.

Вообразил ли Гитлер в самом деле, что эта отчаянная мера каким-то образом поможет добиться перелома, изменить ситуацию или в крайнем случае оттянуть на неопределенное время неминуемую развязку? Думал ли он, что немецкий народ охотно и безропотно последует за ним в небытие? Видел ли он себя главным персонажем какой-то вагнеровской оперы, стоящим в языках пламени на огромной сцене, именуемой Третьим Рейхом? Хотел ли он обречь на гибель вместе с собой и всю германскую нацию «тысячелетней империи»? Сейчас невозможно сказать, какие мысли бродили в тот момент в голове этого человека. Гитлер уже давно утратил всякую связь со своим народом, не имел о нем никакого представления. А народ уже смертельно устал от войны, длившейся почти шесть лет, был обескровлен, измотан непрерывными массированными бомбардировками и не желал уже больше ничего, кроме мира и покоя.

Диверсионные группы «Вервольф» могли бы принести хоть какую-то пользу, если бы их готовили не в последний момент и не на скорую руку, а заблаговременно обучая и создавая опорные пункты. В России и на Украине партизанские методы ведения войны имели успех, помимо прочего, еще и потому, что у германского руководства не хватало войск надежно контролировать всю огромную захваченную территорию. Во Франции, Норвегии и Дании подпольные движения Сопротивления могли успешно функционировать длительное время исключительно благодаря поддержке союзных государств, снабжавших оружием и проводивших соответствующую пропагандистскую кампанию за рубежом. Германия ничем похожим не располагала.

Довольно скоро стало очевидно, что группы «Вервольф» не в состоянии что-либо предпринять против стремительно продвигающихся англо-американских войск. К тому времени даже элитные воинские части уже перестали слушаться приказов Гитлера. Когда американцы окружили в Таунусских горах переброшенную из Норвегии 6-ю горнострелковую дивизию СС численностью в 5 тысяч человек, Гитлер приказал личному составу разбиться на мелкие группы и присоединиться к организации «Вервольф», но приказ фюрера никто и не думал выполнять. И если на западе перед «Вервольфом» ставилась задача хотя бы как-то замедлить продвижение союзников, то на востоке все средства пропаганды из кожи лезли вон, чтобы побудить местное население к тотальному сопротивлению наступающей Красной армии. С подобным призывом выступил и Гудериан. А в это время из восточных немецких земель шел нескончаемый поток отчаявшихся, измученных гражданских беженцев, и этот поток превратился вскоре в бурную реку. По обе стороны основных дорог, ведущих на запад, высились горы из брошенных автомобилей, повозок, домашнего скарба вперемежку с трупами людей и животных, погибших от голода и холода. Состав за составом прибывали на железнодорожные станции Берлина поезда, битком набитые беженцами. Многие из ехавших в открытых вагонах и на платформах замерзали в пути, погребенные под толстым слоем снега. Казалось, сам воздух был насыщен невыносимыми страданиями и невыразимым горем.

Но Адольф Гитлер ничего этого не видел или не желал видеть, чтобы, быть может, не лишаться пресловутого «вдохновения». В последние годы войны он редко покидал свою ставку близ Растенбурга в Восточной Пруссии, сооруженную среди великолепных зеленых лугов, дремучих лесов и прозрачных озер. Царивший здесь покой и красота казались нереальными на фоне бушующей повсюду в Европе войны с ее жестокостями и кровью. И Гитлер воспринимал войну как некий меняющийся набор цифр, голубых и красных линий на штабных картах. Он ни разу не выразил желания посмотреть какой-нибудь документальный фильм, показывающий истинные масштабы разрушений от массированных бомбежек, который помог бы ему составить хотя бы приблизительное представление о реальностях войны. Что мог Гитлер знать о подлинных мучениях своего народа? Его ближайшие сподвижники из партийной и правительственной верхушки всеми силами старались скрывать от него неприятности любого рода, чтобы не разрушать его роковые для страны иллюзии. И невозможно сказать, поступали ли они таким образом по слабости характера, из трусости и страха перед фюрером или же из-за отсутствия мужества честно признаться в собственных ошибках. Однажды Гитлер назвал Черчилля «военным идиотом». Но в то время как Черчилль карабкался по грудам кирпича разрушенных лондонских кварталов, воодушевляя убитых горем людей, навещал солдат в окопах, дымя сигарой и помахивая тросточкой, Гитлер прятался в дебрях Восточной Пруссии за спинами бесчисленных тяжеловооруженных охранников, ни разу не появился вблизи фронта или среди гражданского населения пострадавших от авианалетов городов. Только однажды ему довелось мельком увидеть масштабы разрушений в Берлине. Случилось это в ноябре 1944 г., когда он, покинув «Волчье логово» возле Растенбурга, отправился на специальном поезде в Бад-Нойхейм. Проезжая пригороды Берлина, он был поражен картинами тотального опустошения. По словам Гитлера, обращенным к сопровождавшим его лицам, он никак не думал, что последствия бомбежек могут быть столь пагубными. Между тем он всегда находил время для мелких дел и второстепенных занятий. Государственные дела и проблемы военной стратегии, от которых порой зависели жизнь или смерть тысяч сограждан, откладывались в сторону, если вдруг возникал, например, вопрос, касающийся учреждения новой воинской медали. Так, в последних, числах марта 1945 г., когда положение на фронтах серьезно осложнилось, Гитлер приказал доставить ему с предприятий эскизы новой боевой награды. Он мог часами размышлять над своими фантастическими проектами реконструкции Берлина и других немецких городов. Кто-то может утверждать, что подобное времяпровождение помогало фюреру расслабляться и отдыхать и что Рузвельт отвлекался, рассматривая свою коллекцию почтовых марок. Не спорю, это верно, но у «идиотов» Черчилля и Рузвельта хватало ума предоставлять решать вопросы ведения войны своим генералам.

Гитлер же считал себя и верховным правителем, и главнокомандующим. Вместе с тем он никому еще не позволял совмещать политическую деятельность с руководством военными операциями. Тем не менее в начале 1945 г., видя, как экономическая и военная ситуации неуклонно ухудшаются, Гудериан счел своим долгом все же вмешаться в политику. Вечером 23 января его посетил посланник доктор Барандон, чтобы официально представиться в качестве нового чиновника связи между имперским министерством иностранных дел и начальником Генерального штаба сухопутных войск. Уже в свой первый визит Барандон услышал от Гудериана правдивое изложение причин крушения Восточного фронта с переходом русских 12 января в широкое наступление — откровенный рассказ о катастрофе, по масштабам сравнимой разве только с развалом германских вооруженных сил в октябре 1918 г. В заключение Гудериан потребовал от министерства иностранных дел не откладывая начать переговоры с воюющими западными государствами о перемирии.

Уже той же ночью Барандон передал содержание разговора с Гудерианом рейхсминистру иностранных дел Риббентропу. Но эта частная инициатива не нашла отклика в кабинетах почтенного ведомства. Руководство министерства не было готово поставить перед Гитлером вопрос о заключении между воюющими сторонами временного перемирия, не говоря уже о полной и безоговорочной капитуляции перед западными державами. Через два дня Гудериан вновь обратился в это министерство, еще настойчивее требуя немедленно без посредников и напрямую начать переговоры о перемирии с западными союзниками. И опять безрезультатно.

О содержании разговоров между Гудерианом и министерством иностранных дел Гитлеру стало известно в тот же день из докладной записки посла Вальтера Хевеля, постоянного представителя этого министерства в ставке фюрера. На состоявшемся вечером очередном рабочем совещании Гитлер в резкой форме напомнил о своем приказе № 1, изданном в 1939 г. перед началом войны, строго-настрого запрещающем кому бы то ни было передавать любую информацию, относящуюся к сфере его служебной деятельности, представителям Другого ведомства. Затем Гитлер подчеркнуто добавил: «Если начальник Генерального штаба информирует сотрудников министерства иностранных дел о ситуации на востоке с целью заручиться их поддержкой идеи перемирия, то он тем самым совершает государственную измену».



Позднее Гудериан неоднократно пытался вмешаться в решение политических вопросов, надеясь все-таки убедить руководство Третьего рейха принять его предложение о немедленном перемирии с Западом. В середине марта 1945 г. Гудериан из передачи радиостанции нейтрального государства узнал о поисках путей к достижению мира, предпринимаемых неким доктором Хессе в Стокгольме. И снова посредником между Гудерианом и министерством иностранных дел выступил доктор Барандон. Но и на этот раз из разговора на Вильгельмштрассе, на который я сопровождал генерал-полковника, ничего не вышло.

Как поняли наконец Гудериан и Барандон, добиваться перемирия, рассчитывая на содействие внешнеполитического ведомства, не имело смысла; по-видимому, на данном этапе войны нужно было искать другие подходы. Кроме того, по мере затягивания военных действий, прежде всего на востоке, дипломаты утрачивали свое влияние на фюрера и уже не пользовались у него прежним авторитетом. Особенно ярко это нашло свое выражение в политическом завещании Гитлера.

Гудериан по-прежнему не отступал, но теперь он уже старался действовать через Гиммлера и Геринга. На другой день после неудачного похода на Вильгельмштрассе он отправился в Пренцлау, в штаб группы армий «Висла», которой командовал Гиммлер, чтобы убедить его подать прошение об отставке с этой должности. Гиммлер, судя по всему, откликнулся на просьбу Гудериана с радостью, вероятно, потому, что, во-первых, правильно оценивал свои способности в качестве командующего мощной боевой группировкой, а во-вторых, потому, что таким путем обретал прежнюю свободу действий. Его заменил генерал-полковник Хейнрици, до того командовавший армией в Словакии. На этой встрече в Пренцлау Гудериан говорил с Гиммлером и о необходимости быстрейшего заключения перемирия. Вскоре после этого разговора, 21 марта, оба вновь встретились в имперской канцелярии, и Гудериан буквально умолял Гиммлера срочно уделить внимание проблеме. Соглашаясь с доводами начальника Генерального штаба, Гиммлер наотрез отказался поддержать его у фюрера, так как, не без основания, опасался, что Гитлер прикажет его расстрелять, если он только осмелится заикнуться о подобном предложении.

И снова Гитлер узнал об этом разговоре в тот же день и на вечернем совещании 21 марта посоветовал Гудериану тоном, не допускающим возражений, взять отпуск и отправиться в какую-нибудь хорошую клинику полечиться в связи с непрекращающимися «жалобами на сердце». Гудериан, однако, не сразу последовал совету фюрера, так как его предполагаемый преемник, генерал Кребс, еще не оправился от ранения.

Понимая, что остается все меньше времени для маневра, Гудериан и Барандон решают обратиться к Герингу. Поговорить с ним вызвался знакомый с делом Гиммлер. Беседа, длившаяся свыше четырех часов, состоялась во дворце Каринхолл, личной резиденции Геринга. Рейхсмаршал авиации безоговорочно признал настоятельную необходимость немедленных переговоров о перемирии, но, как и другие, категорически отказался даже затрагивать эту тему с Гитлером. Геринг тоже не сомневался, что Гитлер просто прогонит его или, чего доброго, быть может, даже посадит в тюрьму. Таким образом, все старания Гудериана, невзирая на личную опасность, поскорее прекратить кровопролитную и губительную для Германии войну, хотя бы против западных союзников, закончились безрезультатно. Приближался и конец его активного участия в боевых действиях.

Обойдя Кюстрин с севера и юга, русские в ходе зимнего наступления создали западнее этого города, на противоположном берегу Одера, небольшой плацдарм, а 13 марта сдался русским и сам город, объявленный накануне Гитлером «крепостью» и оборонявшийся войсками под руководством генерал-лейтенанта войск СС Рейнефарта. По настоянию начальника ОКВ 9-я общевойсковая армия под командованием генерала Буссе 23 и 24 марта предприняла попытку ликвидировать плацдарм или, по крайней мере, восстановить связь с Кюстрином. Для выполнения этой задачи в распоряжении генерала Буссе были только 20-я и 25-я моторизованные дивизии. Но поскольку русские сосредоточили на плацдарме огромное количество войск и, главным образом, артиллерии, а немецких сил оказалось недостаточно, добиться успеха не удалось. Из-за чрезвычайно плотного артиллерийского огня обе дивизии понесли тяжелые потери.

Тогда Гудериан выделил Буссе дополнительно еще две дивизии и приказал возобновить усилия. 27 марта 20-я и 25-я дивизии вместе с приданными двумя дивизиями СС («Мюнхеберг» и «Гвардия фюрера») вновь внезапно атаковали советские части, оборонявшие плацдарм, и даже продвинулись на 3 километра, затем наступление захлебнулось ввиду больших потерь с нашей стороны. Для ликвидации плацдарма и освобождения Кюстрина просто не хватило сил. О неудаче под Кюстрином Гудериану доложил в полдень 27 марта командующий группой армий «Висла» генерал-полковник Хейнрици. Я хорошо помню, как расстроен был Гудериан, получив это сообщение: он очень верил, что мы еще в состоянии добиться хотя бы местного успеха. Все солдаты и офицеры сражались отменно, но что они могли поделать, если противник намного превосходил нас в количественном отношении? Верный своим принципам, Гудериан без промедления, в тот же день, информировал Гитлера о ситуации с плацдармом на ближайшем совещании в имперской канцелярии. Выслушав Гудериана, фюрер пришел в ярость и обрушился на Буссе и его солдат с совершенно несправедливыми упреками и незаслуженной бранью; его реакция свидетельствовала о полной утрате всякого чувства реального. Окончив бурно выражать свое неудовольствие, Гитлер приказал Гудериану явиться к нему 28 марта в 14.00 вместе с генералом Буссе для подробного отчета о ходе сражения. Вечером 27 марта Гудериан направил Гитлеру письмо с детальным описанием подготовки и осуществления Кюстринской операции. Он представил фюреру точные данные относительно соотношения сил наступавших немецких частей и оборонявшихся советских войск, упомянув наши колоссальные потери в личном составе и технике. В заключение Гудериан в резких выражениях отверг как несправедливые обвинения Гитлера, выдвинутые против генерала Буссе на дневном совещании.

28 марта ровно в назначенное время Гудериан и Буссе прибыли в имперскую канцелярию. Холодно встретив вошедших генералов, Гитлер сразу предложил Буссе отчитаться. Но не успел тот открыть рот, как фюрер набросился на него с упреками сугубо личного характера, стал бранить последними словами всех участников битвы за плацдарм, рядовых и офицеров одинаково. Но вот громкий, зычный голос прервал гневную тираду Гитлера. Несмотря на понятное волнение, Гудериан слово в слово повторил фюреру те же аргументы, которые он уже приводил накануне в письме. Он абсолютно не согласился с обвинениями Гитлера, касавшимися предполагаемых ошибок при подготовке и проведении операции. Не имея возможности опровергнуть обоснованные доводы начальника Генерального штаба, Гитлер, сидя в кресле, все заметнее сутулился и бледнел.

Но затем внезапно вскочил с места с такой живостью, какой никто от него и не ожидал. Лицо покрылось красными пятнами, левая рука да и вся левая сторона тела затряслись сильнее, чем обычно. Казалось, еще немного — и он бросится с кулаками на Гудериана. А Гудериан стоял не шелохнувшись, как, впрочем, и все, кто в этот момент находился в кабинете фюрера. Несколько мгновений царила мертвая тишина, только явственно было слышно взволнованное, прерывистое дыхание двух человек. Потом из уст Гитлера хлынул поток упреков и ругательств, окрашенных лютой ненавистью. При этом он уже имел в виду не сражение за Кюстринский плацдарм, а лично Гудериана, руководимый им Генеральный штаб и офицерский корпус вермахта в целом, возлагая на них вину за все неудачи последних месяцев. Причем он противоречил сам себе практически в каждом слове. Гудериан со своей стороны тоже начал, теряя самообладание, приходить в ярость. Он напомнил о своих просьбах относительно дополнительной помощи людьми и техникой, в которых было безосновательно отказано, об упущениях самого Гитлера в стратегическом планировании; Гудериан говорил о ненужном и заранее обреченном на провал наступлении в Арденнах, об отказе спасти немецкую группировку в Курляндии и вывести оттуда окруженные 23 дивизии, о нежелании укрепить фронт на востоке за счет существенного ослабления Западного фронта и сконцентрировать достаточно войск перед прорывом в районе озера Балатон. Затронул он и горькую долю немецкого населения восточных германских земель, брошенного, по сути, на произвол судьбы.

Первым очнулся от оцепенения, вызванного этой жаркой перепалкой, майор фон Фрайтаг-Лорингхофен, помощник Гудериана. Опасаясь, что генерала тут же арестуют, он поспешил в приемную, позвонил генералу Кребсу и, описав создавшуюся в имперской канцелярии ситуацию и вытекающие из нее возможные неприятные последствия, стал умолять Кребса пригласить Гудериана к телефону якобы для передачи ему важного сообщения с фронта.

Тем временем генерал Томале и еще один офицер из присутствовавших старались разъединить Гудериана и Гитлера, а адъютант последнего осторожно, но настойчиво усаживал фюрера в его кресло. Затем Гудериан вышел в приемную, чтобы переговорить с Кребсом, и вернулся в совещательную комнату уже опять полностью владеющим собой. Все сделали вид, будто ничего экстраординарного не произошло. Гитлер задал генералу Буссе несколько тривиальных вопросов, и тема Кюстринского плацдарма была на этом закрыта. Совещание продолжалось как обычно, однако в помещении сохранялась чрезвычайно напряженная и гнетущая атмосфера. Выступавшие высказывались сжато и кратко; почти никто не задавал вопросов. Всем хотелось как можно скорее покинуть имперскую канцелярию.

По окончании совещания Гитлер попросил Кейтеля и Гудериана задержаться. Через два дня отправленный в отставку Гудериан, сдав дела своему преемнику генералу Кребсу, покинул Цоссен, как оказалось, навсегда.

Как только Гитлер потребовал от Гудериана оставить свой пост и армейскую штаб-квартиру, майор фон Фрайтаг-Лорингхофен подал рапорт с просьбой немедленно отправить его в любой должности на фронт. Но генерал Кребс сумел уговорить его остаться в Берлине в качестве помощника начальника Генерального штаба сухопутных войск.

Я продолжал служить, как и прежде, адъютантом, но теперь уже у генерала Кребса, и мне снова часто приходилось сопровождать его на совещания в имперской канцелярии.

Уже через два дня после отставки Гудериана, 30 марта, мне довелось вместе с генералом Кребсом присутствовать на очередном рабочем совещании у фюрера. Доклад Кребса был в основном посвящен не санкционированному Гитлером прорыву около тысячи солдат и офицеров во главе с генерал-лейтенантом войск СС Рейнефартом и окруженной «крепости» Кюстрин. Фюрер принял сообщение практически без возражений, что было довольно необычным и лишний раз свидетельствовало об абсолютной непредсказуемости его настроений. Но быть может, у него было еще свежо в памяти неприятное столкновение двухдневной давности, возникшее при обсуждении проблем Кюстринского плацдарма.



Главным же докладчиком в тот день был генерал Хейнрици, командующий группой армий «Висла», включавшей 3-ю танковую и 9-ю общевойсковую армии, то есть войска, которые должны были оборонять Берлин от ожидаемого наступления русских. Генерал, впервые встретившийся с Гитлером лицом к лицу, казался сдержанным и спокойным, но внешность была обманчива, ибо он приготовился во что бы то ни стало добиваться своего и отстаивать собственную точку зрения, касавшуюся неотложных мер по защите столицы Третьего рейха. Докладывая о положении в полосе действия группы армий «Висла», Хейнрици преследовал главную цель: убедить Гитлера лишить Франкфурт-на-Одере статуса «крепости». Генерал надеялся таким путем высвободить две дивизии, крайне необходимые ему для укрепления сильно поредевшего оборонительного рубежа на Одере. Спокойно выслушав хорошо обоснованные доводы Хейнрици, Гитлер потребовал у Кребса кое-какие карты и документы, относящиеся к району вокруг Франкфурта-на-Одере. Я живо отыскал среди вороха принесенных с собой бумаг то, что нужно, и передал фюреру, который молча стал их просматривать. Хотя Гитлер часто пользовался очками, все предназначавшиеся для него документы печатались на специально изготовленной пишущей машинке с особо крупным шрифтом.

Затем, довольно неожиданно, опираясь на подлокотники кресла, Гитлер поднялся и стал громко и истерично цитировать важнейшие места из хорошо всем известного собственного приказа «о крепостях». Он кричал, что ни Генеральный штаб, ни генералы и никто из офицеров так и не поняли, да и не хотели понять, содержания и значения приказа, то ли из трусости, то ли из-за отсутствия должной преданности идеям национал-социализма. Взрыв негодования закончился так же внезапно, как и начался, и Гитлер, совершенно изможденный, опустился в кресло. Даже сегодня я ясно вижу перед собой ошеломленное лицо Хейнрици с выражением крайнего недоумения. Словно пораженный ударом молнии, он переводил свой вопрошающий взгляд поочередно с одного участника совещания на другого. Но никто из военных руководителей, отобранных лично Гитлером и постоянно находившихся в его близости, не был готов встать на сторону Хейнрици против фюрера, и генерал продолжал упрямо отстаивать свою точку зрения в гордом одиночестве. Несколько позже тема «крепости» всплыла вновь при обсуждении кандидатуры на должность коменданта Франкфурта-на-Одере. Гитлер хотел бы кого-нибудь в духе Гнейзенау, немецкого полководца, героя Наполеоновских войн, Хейнрици же предложил полковника Билера, которого считал трезвомыслящим, исполнительным офицером с глубоким чувством долга и большим опытом ведения боевых действий. Когда через несколько дней выяснилось, что Гитлер, несмотря на настоятельные просьбы Хейнрици, не желает видеть Билера в качестве коменданта франкфуртской «крепости» и что никто из Генерального штаба не поддерживает предложения командующего группой армий «Висла», Хейнрици подал прошение об отставке. После этого Гитлер, не объясняя причин, изменил свою позицию и согласился с кандидатурой, предложенной Хейнрици.

Широкая публика мало что знает о некоторых наиболее влиятельных людях из приближенных Гитлера. И если о Гиммлере и Геббельсе написано вполне достаточно, то о рейхсляйтере Мартине Бормане имеются лишь весьма скудные сведения. Известно, например, что среди ведущих членов НСДАП он слыл самым яростным антиклерикалом и атеистом.

Мартин Борман родился в 1900 г., фронтовик Первой мировой войны, после капитуляции Германии окончил агрономические курсы и работал по специальности в крупном поместье Мекленбурга, активно участвовал в работе нацистской партии, принадлежал к ее руководящему звену. С приходом Гитлера к власти получил должность начальника штаба заместителя фюрера по партии Гесса. Осуществлял связь между НСДАП и Гитлером, не жалея сил для консолидации собственной власти. Первым делом Борман постарался ликвидировать влияние Гесса на Гитлера. Ему удалось шаг за шагом отдалить их друг от друга, вплоть до полного и окончательного отчуждения. Вне всякого сомнения, Борман был отличным психологом и великолепным знатоком человеческой натуры. Он довольно быстро распознал слабости Гитлера и прекрасно научился использовать их к своей выгоде. Оказывая мелкие личные услуги, Борман сумел втереться в доверие к Гитлеру. Ловко подхватывая идеи и мысли Гитлера, он живо придавал им форму четких, хорошо сформулированных приказов, которые не мешкая представлял на подпись фюреру. Такая расторопность не могла не произвести впечатления на Гитлера, исподволь, подсознательно усиливая его мнение о собственных способностях вождя национал-социалистского движения. В результате в конце концов Борман в апреле 1942 г. особым приказом Гитлера был назначен «личным секретарем фюрера».

Борман также всячески стремился, демонстрируя преувеличенное восхищение мудростью фюрера, поддерживать и укреплять фанатичную веру Гитлера в собственную непогрешимость и божественную гениальность. После того как Гесс 10 мая 1941 г. тайно улетел в Великобританию, уже никто не мог помещать Борману реализовать его честолюбивые замыслы сделаться ближайшим советником и доверенным лицом Гитлера. Будучи рейхсляйтером, заместителем фюрера, он руководил также партийной и имперской канцеляриями. Всякий, кто хотел встретиться лично с Гитлером или передать ему что-либо, мог сделать это, лишь предварительно получив согласие Бормана. И это касалось не только партийных, но и важных государственных дел. Все бумаги должны были сначала пройти через руки Бормана, прежде чем их увидит Гитлер. Честолюбие Бормана простиралось так далеко, что он заранее лишал доступа к фюреру любого, кто отказывался выполнять его распоряжения. Очень возможно, что он намеревался в один прекрасный день захватить верховную власть в Германии. Это было бы вполне логично, если принять во внимание присущие ему амбиции. Его ненавидели все, кто имел дело и работал с ним. О его отношении к людям можно судить по резолюции, которую он наложил на документе одного высокопоставленного руководителя СС. Борман, в частности, написал на полях: «Я не общаюсь с идиотами». Среди сподвижников Гитлера у него не было ни одного друга, его уважали… и боялись.

В некотором роде весьма похожим на Бормана был и гауляйтер Эрих Кох, тоже частенько имевший доступ к Гитлеру. Массивнее Бормана, но с еще более грубыми и свирепыми чертами лица, он ничуть не уступал рейхсляйтеру в честолюбии, эгоизме и высокомерии. Находясь в разгар войны в гостях у Геринга в его сказочной резиденции Каринхолл, Кох похвалился хозяину, что к осеннему охотничьему сезону, до которого оставалось всего несколько месяцев, он построит еще более прекрасный охотничий дом. И вот в напряженный период, когда авиация союзников обращала в груды развалин один германский город за другим, Кох превратил свой замок Бухенхоф близ Цихенау в роскошный дворец, потратив на перестройку несколько миллионов марок. Посчитав немецкий мрамор недостаточно красивым, он израсходовал дорогую валюту на доставку мрамора из Швеции. Когда через Цихенау проходили отступавшие с востока немецкие части, он не разрешил устроить в своем дворце госпиталь для раненых солдат. Поместье за поместьем переходило в его собственность. Назначенный в 1942 г. рейхе комиссаром Украины, Кох уговорил Гитлера подчинить ему Белостокскую область, чтобы иметь повод утверждать, что его владения простираются от Балтийского до Черного моря. И в критической ситуации, когда русские захватили в апреле 1945 г. Кёнигсберг, когда окруженные 3-я и 4-я армии вели в Восточной Пруссии отчаянную, но безнадежную борьбу, а тысячи немецких беженцев напрасно ждали транспортных средств, чтобы добраться до западных земель Германии, Кох преспокойно, будто ничего не происходит в подведомственной ему территории, отирался на-совещаниях у Гитлера. В апреле 1945 г. Кох попытался удрать из имперской канцелярии, чтобы где-нибудь спрятаться. Для этого он сменил нацистскую форму на ветровку, видимо справедливо считая, что, если берлинцы узнают его на улице, без церемоний расправятся с ним. Но Гитлер не приказал его за это повесить, как тысячи солдат и офицеров, спасавших свои жизни в действительно безнадежных ситуациях. Просто Коха после этого эпизода никто больше не видел.

Другим типичным представителем партийной верхушки можно считать Отто Карла Заура, начальника технического управления имперского министерства вооружений и боеприпасов. Вместе с министром Альбертом Шпеером он отвечал за обеспечение вооруженных сил Германии всеми видами боевой техники. Уже из-за одной своей слоноподобной фигуры интриган и обманщик Заур должен был попасть в группу избранных, чье слепое повиновение и полная неразборчивость в средствах достижения цели всегда так импонировали Гитлеру. Заур тоже испытывал неистребимую жажду власти. Достаточно рельефно характеризует этого человека следующий эпизод, который я наблюдал лично. В ходе ожесточенных боев на территории Венгрии в марте 1945 г. у немецких войск группы армий «Юг» возникла острая нужда в стрелковом оружии. В тот момент на складе крупного оружейного завода в Словакии, к которому уже приближались части Красной армии, оставалось более 20 тысяч винтовок. Узнав об этом, Гитлер передал информацию Шпееру, обязав его без промедления переслать винтовки в группу армий «Юг». Когда Шпеер стал высказывать сомнения относительно возможного практического осуществления трансакции, Гитлер вызвал к себе Заура. Явившись, Заур молодцевато щелкнул каблуками и, вздернув, как и положено, руку в нацистском приветствии, лихо гаркнул «хайль, мой фюрер», чем и произвел на Гитлера нужное впечатление. Узнав, в чем дело, Заур с энтузиазмом принял поручение и пообещал доставить винтовки по назначению в течение 48 часов. Проблема была, таким образом, решена, и Гитлер остался доволен. Но войска так и не получили оружие, которое вовсе и не покидало склада предприятия. Именно после этой встречи с Зауром фюрер в своем завещании назначил его преемником Шпеера. 



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


Ctrl
Enter
Заметили ошЫбку
Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии (0)


Топ из этой категории
Мистические тайны композитора Александра Николаевича Скрябина Мистические тайны композитора Александра Николаевича Скрябина
Жизнь и творчество Александра Николаевича Скрябина (1872–1915), великого русского композитора, окружена множеством...
25.08.20
1 844
1
Кто убил миллионера-фабриканта Савву Морозова Кто убил миллионера-фабриканта Савву Морозова
Са́вва Тимофе́евич Моро́зов (3 (15) февраля 1862, Зуево, Богородский уезд, Московская губерния, Российская империя —...
26.08.20
1 686
1