Гитлер. Последние десять дней. Больдт Герхард

Гитлер. Последние десять дней. Больдт Герхард
Литература
23:27, 30 мая 2022
118
0


Глава 6

Битва за Берлин

Когда мы подъезжали к имперской канцелярии, глухой взрыв артиллерийского снаряда мгновенно разрушил иллюзию мира и спокойствия. Перед входом в канцелярию, зарезервированным для партийных и государственных деятелей, громоздились груды обломков обвалившейся стены здания напротив. Я велел водителю остановиться перед входом, предназначенным для представителей вооруженных сил, здесь уже было припарковано несколько автомашин. Никаких признаков привычной наружной охраны. Один автомобиль был серьезно поврежден. Я невольно зябко повел плечами. Пронзительный вой и грохот разорвавшегося тяжелого снаряда, упавшего поблизости, вероятно на Потсдамерплац, вновь раскололи призрачную тишину. За руинами зданий, откуда доносилась артиллерийская канонада, поднимаясь к небу, разгоралось зарево далеких пожарищ. Через несколько минут раздался новый взрыв снаряда, но на этот раз не так близко. После долгих поисков я, наконец, обнаружил охрану: она держалась в тени подъезда. Ко мне подошел солдат-эсэсовец и поинтересовался, куда я направляюсь. Затем какой-то унтер-офицер распорядился проводить меня в убежище. Мы пошли по боковому, слабо освещенному проходу. Вдоль стен стояли и сидели вооруженные солдаты, разговаривали или курили, а кто-то спал, уткнувшись головой в колени. Приглушенное бормотание смешивалось с монотонным жужжанием вентиляторов. В конце концов мы очутились в штабе бригаденфюрера СС Монке, еще недавно командовавшего одной из дивизий СС. Теперь он возглавил добровольческий корпус «Адольф Гитлер», сформированный из волонтеров, представителей всех германских земель, еще не оккупированных советскими или союзническими войсками. Всего набралось около 2 тысяч человек, которые должны были образовать последнее оборонительное кольцо вокруг имперской канцелярии. В момент нашего появления Монке громко отдавал приказания группе офицеров СС, сопровождая свои слова внушительной жестикуляцией. Несмотря на беспрестанно работающие вентиляторы, воздух в почти пустой комнате был сперт до удушливости. Проверив через адъютантов правильность моих полномочий, Монке поручил двум эсэсовцам сопроводить меня во внутренние помещения бункера. Здесь звуки рвущихся снарядов были едва слышны.



Комнаты убежища показались мне еще более суровыми и мрачными, чем прежде. Холодные серые стены из бетона источали запах влажного цемента, характерный для всех новых построек. Наш путь пролегал через лабиринт комнат, соединенных между собой узкими проходами или разделенных лишь тонкими стальными дверями, везде одно и то же: обрывки разговоров, жужжание вентиляторов и назойливый затхлый запах влажного цемента. Всего под имперской канцелярией было не менее 50–60 помещений. Из этого лабиринта на поверхность вели шесть выходов: три прямо на улицы, а остальные — на первый этаж канцелярии и в личное убежище Гитлера, расположенное под внутренним двором. Несколько помещений были набиты до потолка консервированными продуктами, хлебом и другими запасами, среди которых мы едва протискивались. Ряд комнат был полон вооруженных эсэсовцев, многие сидели или спали, растянувшись прямо на голом бетонном полу. Рослые, крепко сбитые парни. По их внешнему виду нельзя было сказать, чтобы их уж очень воодушевляла перспектива скорой схватки с врагом, скорее они просто смирились с уготованной им участью. Преобладала полная апатия, причем не только среди солдат, но и среди генералитета. В последующие несколько дней это первоначальное впечатление лишь усилилось.

Наконец мы прибыли к месту назначения — небольшому помещению с тем же характерным запахом и переполненному штабными работниками самых разнообразных специальностей. Генерал Кребс вместе с майором фон Фрайтаг-Лорингхофеном находились с докладом у Гитлера. Я стал ждать, прислушиваясь к неясному бормотанию собеседников вокруг меня, прерываемому глухими разрывами снарядов русской артиллерии, обстреливающей центр города. Мозг сверлила одна мысль: «Как долго все это может продлиться и что нас ожидает в конце?» Ждать пришлось довольно долго, но наконец появился Фрайтаг, казавшийся еще выше в низенькой комнате. Увидев меня, он радостно заулыбался. Строго по уставу я доложил о прибытии.

— Оставим этот официальный тон. Он здесь вряд ли уместен, — сказал Фрайтаг, протягивая мне руку, и, помолчав, добавил: — Мы теперь все в одной лодке, мой дорогой друг. Следуйте за мной, и я обрисую вам круг ваших обязанностей. Генерал все равно задержится надолго.

Мы миновали уютно обставленные комнаты генерала Бургдорфа и его начальника штаба подполковника Вайса, прошли через стальную дверь и оказались в нашем рабочем помещении. С левой стороны, рядом с входной дверью — две койки, напротив — два письменных стола. Длинная штора делила комнату на две части, за ней — половина генерала Кребса. Стены, как и везде, — серые, голый бетон. После того как я распределил личные вещи по своим местам, фон Фрайтаг-Лорингхофен познакомил меня с расположением важнейших секций убежища и описал компанию людей, в которой мы волею судьбы оказались.

Убежище Гитлера включало кабинет, спальню, две гостиные и ванную комнату. К его частным апартаментам примыкала уже хорошо мне знакомая совещательная комната. Находившееся рядом обширное помещение во время совещаний служило приемной. Маленькая комнатка на низшем уровне убежища Гитлера предназначалась для его восточноевропейской овчарки Блонди и ее четырех щенят. Над нею целый ряд небольших помещений, в которых размещались телефонный узел и электрогенератор, здесь же обитали личный врач Гитлера доктор Штумпфеггер (две комнаты), Геббельс (две комнаты), охрана и прислуга фюрера. На самом верхнем уровне в пяти комнатах обитала жена Геббельса с пятью детьми. Были здесь также кухня, в которой мадемуазель Манциали готовила для Гитлера вегетарианские блюда, столовая, помещения для слуг, ординарцев, охранников.

С внешним миром подземные сооружения Гитлера были связаны вентиляционной шахтой, лестницей, ведущей на внутренний двор, и переходом к убежищу под имперской канцелярией, расположенному гораздо выше бункера фюрера. В конце перехода располагался пресс-центр, руководимый Хайнцем Лоренцем. Здесь же квартировался Борман со своими секретарями и персональным советником штандартенфюрером Цандером. Рядом с ним поместились генерал Фегелейн, полковник Клаус фон Бюлов, адмирал Фосс, посол Хевель, военный советник Гитлера майор Майер, первый пилот фюрера Байер и второй пилот Беетц, представитель министерства пропаганды доктор Науман. Бригаденфюрер Альбрехт делил комнату со своим сводным братом штандартенфюрером Цандером. В этом комплексе под имперской канцелярией разместились также несколько личных секретарей Гитлера и некоторые сотрудники спецслужб, немного в стороне представители армейской военной разведки, генерал Бургдорф с подполковником Вайсом и мы, то есть я, фон Фрайтаг-Лорингхофен и генерал Кребс.

Вместе с охранниками, ординарцами, вольнонаемными служащими, работниками кухни и другим обслуживающим персоналом в убежище укрылось от 600 до 700 человек; кроме того, в подвале имперской канцелярии расквартировались формирования СС.

Посол Хевель являлся постоянным полномочным представителем министерства иностранных дел в ставке фюрера. Это был добродушный толстячок умеренных талантов, всецело преданный Гитлеру и находившийся под полным его влиянием. Будучи кадровым дипломатом, он долгое время жил на острове Ява, пока Гитлер, придя к власти, не перевел его в Германию. Служба у него была не из легких: фюрер не очень жаловал своих профессиональных дипломатов, послов и посланников, редко встречался с ними, считая их всех зараженными пораженческими настроениями и смотрящими на вещи сквозь иностранные очки. Он просто отмахивался от любых предостережений, если вообще читал их отчеты и меморандумы. Типичным было его отношение к заслуженному дипломату графу Фридриху Вайнеру фон Шуленбургу, возглавлявшему германское посольство в Москве. В своих памятных записках Шуленбург неоднократно предостерегал от войны с Советским Союзом и даже 25 апреля 1941 г. добился личной встречи с фюрером, чтобы еще раз попытаться отговорить его от нападения на СССР. Все напрасно. А после покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Шуленбурга казнили, хотя и не было никаких доказательств его причастности к заговору.

Адмирал Фосс являлся представителем гросс-адмирала Дёница, он сменил адмирала фон Путткамера, занимавшего этот пост с 1934 г. и до отъезда в Берхтесгаден. Майор Майер был преемником армейского адъютанта Боргмана, назначенного командиром дивизии и убитого пулеметным огнем с самолета по пути к новому месту службы.

В мои обязанности входило следить за военной обстановкой в Берлине и Потсдаме и вокруг них и ежечасно докладывать результаты. Бернд фон Фрайтаг-Лорингхофен занимался всеми остальными театрами военных действий, где сражались немецкие солдаты. Чтобы ввести меня в курс дела, он рассказал мне о развитии ситуации на фронтах в последние 24 часа.



К югу от Берлина русские продвигались от Ютербога к Виттенбергу. Передовые части Красной армии, находившиеся накануне на рубеже Тройенбритцен — Белиц— Тельтов, продвинулись до пункта южнее Потсдама и юго-восточнее Бранденбурга. Основные силы 9-й немецкой армии были по-прежнему сосредоточены в квадрате меж городами Люббен, Губен, Франкфурт-на-Одере и Фюрстенвальде. Бои шли у Тельтов-канала южнее Берлина, а также в восточных и северо-восточных предместьях. На Пренцлауераллее попал в окружение передовой отряд русских. На Хавеле мы еще удерживали свои позиции, но как долго это могло продолжаться?

В этот день Гитлер снял с должности коменданта Берлина генерала Реймана, заменив его 27-летним подполковником Беренфенгером, ранее награжденным Рыцарским Железным крестом с дубовыми листьями и мечами. Гитлер и особенно Геббельс сочли генерала Реймана недостаточно суровым и непоколебимым в сложившейся ситуации. Созданные усилиями Реймана три рубежа обороны Большого Берлина — внешняя заградительная зона, внешний оборонительный обвод и внутренний оборонительный обвод протяженностью в 120 километров — уже утратили свое военное значение. На этих рубежах жители Берлина еще до 16 апреля выкопали глубокие траншеи и возвели противотанковые заграждения. Однако для Красной армии они ке стали серьезным препятствием. Единственная дорога, связывающая столицу Третьего рейха с внешним миром, вела на северо-запад через Науэн. Предполагалось, что на следующий день, 24 апреля, кольцо вокруг Берлина полностью замкнется.

12-я армия генерала Венка находилась в стадии передислокации с Западного фронта, где она воевала с американцами, на Восточный фронт, где ей предстояло столкнуться с войсками русских. Ее северный фланг на Участке Ратенов — Плауэ прикрывал значительно ослабленный 12-й танковый корпус под командованием генерала Хольсте, на южном фланге к западу от линии Виттенберг — Бельциг успешно действовал 20-й корпус под руководством генерал Кёлера, имевший в своем составе три наиболее боеспособные пехотные дивизии.

Однако в целом эта обескровленная армия, ощущавшая острую нехватку в транспорте, танках, артиллерийских орудиях, средствах связи, не могла считаться боевой единицей в традиционном понимании. Но, объединившись с сохранившимися в районе Франкфурта-на-Одере подразделениями 9-й армии, она, по замыслу руководителей Третьего рейха, должна была вызволить Берлин из вражеской блокады. Для обороны самого города в распоряжении военного командования имелись остатки 56-го танкового корпуса, пробившегося с боями во главе с генералом Вейдлингом с фронта на Одере, вернувшиеся оттуда же изрядно потрепанные дивизионы зенитных орудий и отряды ополченцев (фольксштурмистов), плохо обученных, примитивно вооруженных и едва ли пригодных для серьезных боевых операций. На всем 120-километровом фронте, опоясывавшем Берлин, почти не было артиллерии, а для небольшого количества орудий недоставало снарядов. Намечалось восполнить изрядно поредевшие солдатские ряды за счет молодых членов гитлерюгенда. В городе, кроме того, все еще оставалось не менее 2 млн. гражданских лиц. Две дивизии стояли в Потсдаме, командовать ими в этот день был назначен генерал Рейман. Защитники Берлина располагали 40 или 50 танками. В то же время для штурма Берлина советское командование выделило четыре армии, несколько тысяч танков и бронетранспортеров.

— Как по-вашему, долго ли сражение здесь продлится? — спросил я Бернда.

— Восемь, самое большее десять дней, — ответил он.

— И что можно ожидать от армии Венка?

— Ничего, абсолютно ничего. При ее численности и материально-техническом обеспечении эта армия не может существенно повлиять на соотношение сил и на ход боевых действий.

— Значит, по-вашему, нет совершенно никакой надежды?

— Вообще никакой, кроме как затянуть битву за Берлин еще на несколько дней, — заявил Бернд и с горечью добавил: — Быть может, хоть какая-то надежда и появилась бы, если бы не Гитлер. Видите ли, он по-прежнему грезит наступлением, все еще не отказался от своего плана атаковать противника и восстановить немецкие позиции на Одере!



И хотя фюрер уже однажды во всеуслышание признал, что война проиграна, он, судя по всему, был еще как будто не в состоянии в полной мере осознать, как на самом деле развивается ситуация за пределами подземного бункера. После возвращения в Берлин в январе 1945 г. Гитлер ни разу не покинул имперскую канцелярию. Потребовалось бы всего несколько часов, чтобы уяснить себе истинное положение вещей, увидеть все собственными глазами, но именно этого-то он и не желал. Гитлер боялся разрушить свой иллюзорный мир фантазий, соприкоснувшись с реальной действительностью. В тех редких случаях, когда кто-то отваживался говорить ему правду, противоречащую его фантазиям, фюрер моментально выходил из себя. Между тем снаружи шел полным ходом процесс дезинтеграции немецких вооруженных сил, распадались сами основы германского государства; но Гитлер не хотел этому верить, он все еще мечтал о наступлении и приказал вешать любого солдата и фольксштурмиста, самовольно покинувшего позиции или утратившего веру в победу и выражающего пораженческие настроения.

И в это утро на берлинцев, все еще живущих и сражающихся в городе и на его подступах, опять обрушился мутный поток лживой оптимистической пропаганды в виде плакатов, листовок и радиосообщений — плод буйной фантазии Бормана и Геббельса. Трудно себе представить, но, как видно, Гитлер после случившегося с ним накануне припадка вновь собрался с духом и даже приободрился. И хотя верится с трудом, но факт остается фактом: одержимый бредовой идеей предстоящего победоносного прорыва генералов Штейнера, Хольсте, Венка, Шёрнера и Буссе, он без всякого сожаления обрекал на тотальное уничтожение Берлин и его население. Быть может, торжественные обещания Кейтеля и Йодля вселили в него совершенно беспочвенные надежды, или же сказывались страх и безумство человека ввиду неумолимо приближающейся собственной смерти.

В первой половине дня были учреждены так называемые «летучие» военные суды, облеченные в нарушение всех существующих законов неограниченной властью и составленные из сотрудников берлинских филиалов гестапо, службы безопасности (СД), военной и уголовной полиции. Это были почти без исключения нацистские фанатики, послушные орудия в руках Геббельса и Бормана. Они вешали людей без разбора, прикрепляя к груди своих жертв плакаты с обвинениями в трусости или измене. Сотни солдат, офицеров и генералов, многие награжденные за мужество и отвагу, были вздернуты на фонарных столбах и придорожных деревьях только за то, что убедились в бесполезности дальнейшей бойни и разрушений и не хотели в них участвовать. Порой лишь минутное помутнение сознания или какое-то обыкновенное недоразумение, которое не удавалось сразу прояснить, заканчивалось в буквальном смысле линчеванием.

Кое-как приспособившись к окружающей обстановке, я принялся за работу; требовалось подготовить штабные карты к утреннему совещанию у Гитлера. Осложнялась же работа тем, что за последние три дня сменились три военных коменданта Берлина, и каждый раз смена сопровождалась полной реорганизацией порядка подчиненности сверху донизу. После отстранения, по инициативе Геббельса, генерала Реймана на этот пост назначили «человека Геббельса», фанатичного нациста подполковника Катера, а после его ранения — подполковника Беренфенгера. В конце концов я нашел собственное решение проблемы, возникшей из-за комендантской чехарды. Я стал, минуя главного столичного коменданта, получать информацию по телефону непосредственно от комендантов восьми секторов обороны города, на которые был поделен Берлин.

Этот день еще не кончился, когда мне довелось быть свидетелем занимательного спектакля театра абсурда, разыгранного в имперской канцелярии. Как мне сказали, сразу после полудня по радио было передано послание от Геринга; в нем он, ссылаясь на поступившую информацию о том, что ход военных действий не позволит Гитлеру в полной мере выполнять обязанности главы государства, заявил о своем намерении взять на себя функции руководителя Третьего рейха и главнокомандующего вооруженными силами в соответствии с положениями закона от 29 июня 1941 г. Далее в послании говорилось: если он, Геринг, до 10 часов 23 апреля не получит от Гитлера ответа по существу, то будет считать, что фюрер одобряет его инициативу. Чтобы послание не попало в руки Бормана прежде, чем его увидит Гитлер, Геринг отправил идентичные сообщения своему представителю в имперской канцелярии полковнику Бюлову и генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Но случилось именно то, чего Геринг больше всего опасался и что старался предотвратить. Первым прочитал послание как раз Борман и не теряя времени доставил его Гитлеру, разумеется, с комментариями, сводившимися к тому, что, дескать, ультиматум Геринга — это очевидная государственная измена. Между тем послание вовсе не походило на ультиматум, а по тону скорее напоминало обычный запрос и буквально пестрело всевозможными заверениями в преданности Гитлеру. И все-таки Борман сумел убедить Гитлера в коварных замыслах Геринга. В результате интриги Бормана этим же вечером Гитлер своим приказом, переданным по радио, снял Геринга со всех постов и должностей, исключил из рядов нацистской партии и лишил звания рейхсмаршала.

Кроме того, по предложению Бормана органам СС было поручено немедленно арестовать и заключить Геринга в тюрьму.

Истерику Гитлера, вызванную посланием Геринга, и дьявольские происки Бормана воочию наблюдали рейхс-министр Шпеер, а также Кейтель и Йодль, явившиеся в имперскую канцелярию, чтобы доложить о результатах инспекционных поездок в зоны боевых действий.

На пост главнокомандующего военно-воздушными силами Германии вместо Геринга генерал Бургдорф порекомендовал назначить генерал-полковника Риттера фон Грейма, командующего 6-м воздушным флотом со ставкой в Мюнхене. О принятом решений в известность фон Грейма не поставили, а лишь приказали явиться в имперскую канцелярию.

Свою работу я окончил около двух часов ночи. Коменданты секторов сообщили о некотором снижении к вечеру интенсивности боев и о почти повсеместном затишье — к ночи. Ранним утром, около 5.30, меня разбудили оглушительные разрывы артиллерийских снарядов, пять или шесть из них упали совсем близко от канцелярии, а в 6.00 русские возобновили регулярный обстрел ставки Гитлера; разрывы следовали один за другим с интервалом в три минуты, как накануне. Не успел я закончить утренний туалет, как уже появился личный адъютант Гитлера эсэсовец Гюнше, присланный фюрером получить свежую информацию об обстановке на фронтах. Когда он ушел, я обзвонил по телефону всех офицеров связи Генерального штаба в берлинских секторах обороны и в Потсдаме. Их доклады мало чем отличались друг от друга: с рассветом, после часовой артподготовки, русские повсеместно перешли в наступление. Через несколько часов пришло сообщение: советские войска вот-вот перережут последнюю главную магистраль, связывавшую Берлин с остальной территорией Германии. Русские танки появились в лесистой местности между Дёберицем и Дальговом, а это означало: Берлин оказался практически во вражеском кольце. Подземный телефонный кабель был теперь единственным средством связи с внешним миром. Эта линия исправно функционировала до утра 28 апреля. По ней майор фон Фрайтаг установил контакт со ставкой Верховного главнокомандования вермахта, 23 апреля переехавшей в Фюрстенберг (в 60–70 километрах северо-западнее Берлина); получив сведения о ситуации в Южной и Северной Германии, в Богемии, Курляндии и в устье Вислы, я и Бернд фон Фрайтаг информировали генерала Кребса, а затем мы втроем около 10.00 отправились в бункер Гитлера.

Прямая дорога была загромождена грудами мусора, битого кирпича, обломками бетонных сооружений, и нам пришлось идти обходными путями, чтобы попасть в длинный подземный коридор, проложенный под внутренним двором имперской канцелярии. Бетонный потолок в нескольких местах был пробит снарядами и бомбами, в мрачном, плохо освещенном проходе по щиколотку стояла вода. Мы шли, осторожно балансируя, по доскам, миновали кухонное подсобное помещение и две столовых и затем спустились в убежище фюрера. Путь под землей занял немногим более пяти минут, и за это время мы шесть раз подвергались проверке охранниками, стоявшими по двое и по трое и вооруженными автоматами и ручными гранатами. В обеих столовых за длинными столами сидели эсэсовские офицеры и унтер-офицеры, пили коньяк и настоящий (не суррогатный) кофе и угощались бутербродами, разложенными на больших блюдах. Нас, армейских офицеров, они едва удостаивали небрежным кивком. В приемной рабочего кабинета Гитлера нас принял Гюнше, который попросил нас несколько минут обождать: фюрер, мол, заканчивает завтракать. В проходе, непосредственно примыкающем к приемной, находились пять вооруженных до зубов офицеров СС из личной охраны Гитлера. Мне невольно вспомнился вчерашний наш приезд на Фоссштрассе, когда мы долгое время не могли найти ни одного охранника. Так где же все-таки больше опасались врага? На берлинских улицах или здесь, в подземелье?

Можно было заметить, что кто-то постарался сгладить общее угрюмое впечатление от помещения. Справа, прямо над длинной скамьей, на стене висели шесть картин старых итальянских мастеров. У противоположной стены стояли стол и четыре стула, сработанных в псевдодеревенском стиле, рядом — дверь в совещательную комнату, слева — дверь в апартаменты Гитлера.

Вскоре левая дверь отворилась, и на пороге показался фюрер, сразу за ним — прихрамывающий Геббельс и затем — Борман. Пожав руки Кребсу и нам, Гитлер направился в свой кабинет; сутулился он еще больше, шаркал ногами еще сильнее; глаза не горели тем странным огнем, который я заметил на первой встрече, черты лица обвисли, и он выглядел больным и очень дряхлым стариком. Кребс встал у одного конца стола, слева от кресла Гитлера, Геббельс занял место напротив. Этот невысокий, щуплый человечек тоже заметно сдал. Выражение бледного лица с впалыми щеками выдавало крайнее беспокойство. Слушая доклады, Геббельс постоянно сверял наши высказывания с лежащей на столе штабной картой и иногда задавал вопросы. Его озабоченное лицо и тревожный взгляд когда-то фанатично горевших глаз были красноречивее любых слов. Как Верховный комиссар обороны Берлина, ни он, ни его семья не могли покинуть город; Геббельс, по сути, сделался заложником собственной пропаганды. Другие, по крайней мере, смогли обезопасить свои семьи, у него же не было такой возможности; его жена и пятеро детей должны были разделить с ним печальную участь.

Мне пришлось на короткое время отлучиться: принять телефонный звонок. Когда я вернулся, Гитлер продолжал разговор с Кребсом, а Геббельс, подойдя ко мне, шепотом спросил о последних новостях. Видимо, он не ожидал услышать что-то обнадеживающее или утешительное. В ответ я прошептал, что танковые колонны русских, наступавшие с плацдарма в Гарце, продвинулись на 50 километров к западу и достигли пункта к югу от Штеттина, где у нас очень слабая линия обороны.

Как только Кребс кончил докладывать, Гитлер вопросительно посмотрел на меня. Какой-то момент я колебался, мне было бы предпочтительнее сначала обрисовать ситуацию Кребсу, но генерал нетерпеливо шевельнул рукой, и мне не оставалось ничего другого, как докладывать фюреру, так сказать, экспромтом, без предварительной тщательной подготовки. Все время мне мешали как следует сосредоточиться трясущиеся левая сторона тела и голова Гитлера. Всякий раз, когда он принимался водить дрожащей рукой по карте, я боялся потерять нить моих рассуждений. Когда я закончил, фюрер некоторое время молчал, как бы размышляя, затем, внезапно повернувшись к Кребсу, стал осыпать его бранью. При этом он всем телом подался вперед, руки судорожно вцепились в подлокотники кресла.

— Успех русских в полосе 3-й танковой армии, занимавшей оборону вдоль такой выгодной естественной преграды, какой является Одер, можно объяснить лишь некомпетентностью немецкого военного руководства! — кричал Гитлер, тыкая рукой в лежащую перед ним карту.



Кребс попытался осторожно возражать, напоминая, что на данном участке фронта у нас были лишь наспех сформированные части и отряды фольксштурма, в то время как маршал Рокоссовский бросил в атаку отборные гвардейские дивизии. Кребс также напомнил, что незначительные резервы 3-й танковой армии были использованы ранее на обоих флангах, где складывалась угрожающая обстановка, и частично переброшены на защиту Берлина. Но Гитлер раздраженно отмахнулся от этих доводов.

— Наступление севернее Ораниенбурга, — сказал он, — должно непременно начаться самое позднее завтра. Для этого 3-я армия должна собрать в кулак все наличные силы, сняв с других участков фронта, где пока противник не проявляет активности, любые воинские части. Нужно во что бы то ни стало восстановить прямую связь Берлина с северными немецкими землями. Немедленно передайте в войска мой приказ.

Когда Бернд фон Фрайтаг-Лорингхофен на минутку вышел из кабинета, чтобы переслать в нужные инстанции приказ фюрера, генерал Бургдорф, присоединившийся к нам в ходе совещания, упомянул генерала СС Штейнера, готовившего наступление от Ораниенбурга. До последнего времени Штейнер командовал в Курляндии элитным 3-м танковым корпусом СС и пользовался особой протекцией руководства военизированных формирований СС и самого фюрера. Но теперь имя Штейнера вызвало у Гитлера очередной неконтролируемый приступ ярости.

— Эти надутые недалекие и нерешительные руководители СС мне не нужны! — бушевал он. — Я вовсе не хочу, чтобы Штейнер здесь командовал, ни при каких условиях!

И Гитлер тут же распорядился отстранить Штейнера от руководства операцией; на этом совещание закончилось.

В полдень поступило сообщение о возросшем давлении советских войск на город с юга. Не прошло и часа, как нас уведомили о том, что русская артиллерия начала обстреливать территорию аэропорта Темпельхоф, и взлетно-посадочная полоса приведена в негодность. С этого момента снабжение города по воздуху можно было осуществлять только с аэродрома Гатов. Однако в 17.00 мы узнали, что и этот аэродром находится под интенсивным артиллерийским огнем противника.

Советская пехота появилась в лесистой местности к северу от Дёберица, три танка Т-34 блокировали шоссе Берлин — Науэн, последнюю главную дорогу из столицы на запад.

С полудня в качестве крайней меры спешно готовили взлетно-посадочную полосу в центре Берлина, на проспекте по обе стороны от Колонны Победы. Ближе к вечеру обстрел центральных кварталов города заметно усилился. До тех пор складывалось впечатление, что огонь вела лишь одна батарея с целью психологического воздействия, но теперь снаряды падали почти непрерывно: русские, как видно, подтянули значительные огневые средства крупных калибров. Поздно вечером из штаба группы армий «Висла» нас известили о тяжелых оборонительных боях, которые ведет 9-я армия на линии Люббен — Губен — Франкфурт — Фюрстенвальде. Поэтому она не могла, согласно приказу, перегруппироваться для атаки в западном направлении и соединиться с армией Венка. Передовые части русских в это время уже вышли в район южнее Потсдама и юго-восточнее Бранденбурга. Как сообщили из штаба 12-й армии, им пока не удалось выстроить сплошной рубеж обороны или создать ударный кулак из боеспособных соединений для прорыва извне блокады Берлина; более того, войска 12-го корпуса разделились на самостоятельные группы и вели бои с наступающим противником.

В ночь на 24 апреля Гитлер издал приказ о расформировании Верховного главнокомандования сухопутных войск и передаче его функций Верховному главнокомандованию вооруженными силами Германии и о слиянии армейского Генерального штаба со ставкой вермахта под общим руководством генерала Йодля, который в конце концов осуществил свою давнюю мечту, хотя слишком поздно.

Вечером 24 апреля поступила не подтвержденная пока из других источников информация о встрече близ Кетцина, в 15 километрах к северу-западу от Потсдама, передовых частей маршала Конева, наступавших на Берлин с юга, с такими же частями маршала Жукова, прорывавшимися к столице Третьего рейха с севера.

К полуночи 24 апреля появились первые признаки того, что сопротивление с нашей стороны заметно возросло; сказывались драконовские меры военно-полевых судов и беспощадная тотальная мобилизация всех гражданских лиц, способных носить оружие, которую осуществили Геббельс и Борман еще в течение прошедшего дня. Высказанное ранее предположение о том, что русские подтянули значительное количество артиллерии, подтвердилось полностью 25 апреля, когда противник ровно в 5.30 открыл ураганный огонь по центральным кварталам Берлина. Продолжался обстрел около часа, а потом он вновь принял уже знакомую форму психологического давления. Около 10.30 нам было приказано явиться к Гитлеру с докладом. В приемной мы застали уже ожидавших Бормана и Лоренца, постоянного представителя министерства печати в ставке фюрера. После коротких взаимных приветствий мы проследовали в кабинет Гитлера. Не успел Кребс приступить к докладу, как Лоренц прервал его и попросил разрешения проинформировать собравшихся о последних событиях.

Используя радиооборудование министерства пропаганды, Лоренц ранним утром прослушал новости, передававшиеся радиостанциями нейтральных стран. В них, в частности, шла речь о состоявшейся встрече на Эльбе, близ Торгау, американцев и русских и о возникших при этом разногласиях между командирами американских и советских подразделений относительно разграничения зон оккупации. Русские, мол, жаловались, что в данном вопросе американцы не соблюдают договоренности, достигнутые ранее на Ялтинской конференции.

Гитлера как будто воодушевило это сообщение: его глаза вспыхнули прежним огнем и он резко выпрямился в кресле.

— Господа! — произнес он с пафосом. — Перед нами неопровержимые свидетельства наличия серьезных противоречий в стане наших врагов. Разве немецкий народ и наши потомки не заклеймят меня преступником, если я заключу мир сегодня, когда существует реальная возможность, что наши враги передерутся уже завтра? Разве исключено, что в любой день или час вспыхнет война между англосаксами и большевиками из-за Германии, которую они уже считают своей добычей?

Я вспомнил это высказывание Гитлера, когда позднее, после войны, беседовал с одним офицером, принимавшим участие в переговорах о безоговорочной капитуляции, которые состоялись в Реймсе 6 мая 1945 г. Как он мне рассказал, немецкая делегация прибыла на место в условленное время, но переговоры не начинались: ждали Дуайта Эйзенхауэра, который запаздывал. Войдя, Эйзенхауэр направился к Йодлю и после короткого взаимного официального представления спросил:



— Почему вы продолжали воевать и после поражения у Авранша? Ведь по крайней мере в этот момент вы должны были понять, что победа в войне будет за нами.

И Йодль ответил:

— Гитлер и я придерживались мнения, что наши противники непременно перессорятся из-за будущего дележа Германии и из-за идеологических противоречий.

Закончив говорить и утешать себя несбыточными надеждами, Гитлер вновь повернулся к Кребсу. В процессе нашего доклада он несколько раз осведомился о местонахождении армии генерала Венка и о результатах прорыва блокады Берлина с севера силами 3-й армии в соответствии с ранее изданным приказом. Но у нас не было ничего нового по обоим вопросам. Именно в этот день начала нарушаться наша прежде регулярная телефонная связь с внешним миром. Не располагали мы и радиосвязью и по нескольку часов вообще не получали никаких сведений с фронтов за пределами Берлина. С часу на час интенсивность артиллерийского обстрела со стороны противника нарастала. В полдень мощные снаряды стали падать непосредственно на здание имперской канцелярии. Пришлось на четверть часа отключить вентиляцию, которая иначе втягивала в убежище вместо свежего воздуха известковую пыль, дым и едкий запах серы. После полудня и на протяжении всего вечера непрерывной чередой поступали тревожные сообщения о повсеместно ухудшающемся положении.

В полдень штаб Верховного главнокомандования вермахта доложил о прорыве фронта на Одере. Крупные танковые соединения маршала Рокоссовского пробили широкую брешь в наших оборонительных позициях и устремились на запад, в направлении Нойштрелица и Нойбранденбурга.

По полученным сведениям, неудачей закончилась попытка прорваться к Берлину со стороны севернее Ораниенбурга. Как мы помним, операция осуществлялась по прямому распоряжению Гитлера. Хотя нашим войскам и удалось углубиться на 2 километра и отвоевать небольшой плацдарм южнее Руппин-канала, дальше продвинуться они не смогли из-за огромных потерь в живой силе и технике и ввиду превосходящих сил противника.

Из 12-й армии сообщали об ожесточенных вражеских атаках на линии Виттенберг — Тройенбритцен. Еще ранним утром армейское командование доложило об успешном сосредоточении трех дивизий 12-го корпуса во главе с генералом Кёлером в районе юго-западнее рубежа Нимечк — Бельциг, однако их задействованию в кратчайшие сроки сильно препятствовали беспрерывные атаки неприятеля. Руководство 12-й армии все еще надеялось, что сможет использовать эти три дивизии для удара в Направлении Белица и Треббина и последующего воссоединения с 9-й армией.

Части Красной армии продолжали наступать в сторону запада, и мы в Берлине невольно все глубже оказывались в тылу советских войск. Настроение многих в бункере упало до нуля, когда в 18.00 стало известно, что передовые отряды русских проникли в южные окраины города и достигли районов Целендорф и Нойкёльн. Бои шли также южнее Далема в окрестностях Тельтов-канала. Разведывательная группа русских на бронетранспортерах появилась — правда, лишь на короткое время — на аэродроме в Гатове. Около двух тысяч слушателей расположенного неподалеку училища противовоздушной обороны засели в траншеях на территории этого учебного заведения. Между тем аэродром в Гатове был уже полностью непригодным для практического использования. Гитлер распорядился организовать снабжение Берлина всем необходимым по воздуху, сбрасывая в ночное время грузы на парашютах. Примерно в 19.00 нас вновь пригласили к фюреру для промежуточного доклада о ситуации на фронтах. Когда мы прибыли в рабочий кабинет Гитлера, он находился в состоянии глубокой депрессии. Даже тот факт, что Штейнер не выполнил приказ о наступлении с плацдарма севернее Ораниенбурга, против ожидания, не вызвал у него уже привычного эмоционального взрыва. Гитлер лишь устало заметил:

— Я же вам говорил… Штейнер непременно провалит операцию.

Поскольку наступление русских на Шпандау представляло собой серьезную угрозу западным оборонительным рубежам Берлина, «имперский руководитель молодежи НСДАП» Артур Аксман получил приказ направить на угрожаемый участок как можно больше членов гитлерюгенда. Нужно было во что бы то ни стало, любой ценой удержать мосты через Хавель у Пикельсберга. Таковой была их главная задача в общей битве за Берлин. В последние дни Аксман оставил обычную официальную резиденцию на Адольф-Гитлерплац и развернул свой командный пост на Вильгельмплац, поблизости от имперской канцелярии. Он ежедневно появлялся в убежище, чтобы доложить об обстановке или узнать последние новости о положении на фронтах. В остальное время он почти всегда находился на передовой с членами своей организации, которых непрерывно толпами посылали умирать за пропащее дело.

Известие о нашей резко ухудшавшейся ситуации быстро распространилось среди обитателей бункера под имперской канцелярией. Офицеры СС и личной охраны Гитлера, прежде не замечавшие или относившиеся к нам с высокомерной снисходительностью, вдруг превратились в саму любезность. Майору Фрайтагу и мне с трудом удавалось избегать прямых ответов на многочисленные вопросы, которые сыпались на нас отовсюду в обширном убежище. Эти надменные, чванливые эсэсовцы, ранее презиравшие нас, армейских офицеров, теперь искали у нас утешения, заискивали перед нами. Большинство из них никогда не были на фронте и не сталкивались лицом к лицу со смертью. Некоторые оглушали себя алкоголем из страха перед неотвратимым концом. Вынужденная пассивность, постоянные разрывы снарядов над головой — все это действовало на нервы, угнетало и давило на психику. Многие из них в этот вечер впервые по-настоящему осознали, что убежище фюрера может стать их общей могилой. И тем не менее ни одному из этих людей даже не приходило в голову добровольно принять участие в обороне Берлина.

Поздно вечером я обзвонил все восемь секторов обороны столицы и поинтересовался моральным состоянием наших войск, о чем обычно не говорилось в ежедневных сводках. Картина повсеместно была одинаковой. Многие фольксштурмисты пожилого возраста, плохо вооруженные, недостаточно обученные и снабжаемые, с приближением даже незначительных сил противника старались покинуть позиции и присоединиться к женам и детям, укрывшимся в подвалах своих жилых домов. Большинство явилось на сборные пункты только из страха перед военно-полевыми судами, эсэсовцами и военной полицией. Немногие регулярные части держались стойко, но катастрофически не хватало боеприпасов. В рядах защитников Берлина было все-таки мало солдат, имеющих боевой опыт. Очаги упорного сопротивления русские, как правило, обходили с тыла. Во всех секторах с трудом справлялись с бушевавшими пожарами. Не было воды для тушения, и огонь превращал в пепелища целые улицы и кварталы, останавливаясь лишь перед руинами разрушенных бомбами домов, где уже нечему было гореть.

Красная армия обладала многократным превосходством в живой силе и технике, особенно в танках и артиллерийских орудиях. Из одного южного сектора сообщили, что русским помогают ориентироваться в городе бывшие немецкие военнопленные, члены созданного в Советском Союзе так называемого «Национального комитета». Обо всем этом я доложил генералу Кребсу.

Было уже довольно поздно, когда майор Бернд фон Фрайтаг-Лорингхофен и я поднялись наверх и вышли из убежища, чтобы подышать свежим воздухом. Почти утих шум гигантского сражения, лишь изредка тишину нарушали звуки разрывов одиночных снарядов. Видны были отблески многочисленных пожаров, но ночной воздух был чистым и прохладным, и мы с наслаждением вдыхали его полной грудью после долгого пребывания в подземелье. Высоко над городскими руинами раскинулось усыпанное звездами великолепное ночное небо. Долго мы стояли молча, вглядываясь в далекое зарево.

— Через несколько дней все будет кончено, — наконец проговорил тихо Бернд. — Я не желаю умирать вместе с теми людьми… внизу. Когда наступит развязка, я хочу быть живым и свободным.



И он опять замолчал, но сказанное им глубоко запало в душу нам обоим. В полночь мы вернулись в бункер: предстояло еще много работы.

На следующее утро, 26 апреля, в 8 часов нам сообщили из нескольких секторов о сброшенных на рассвете с самолетов «Мессершмит-109» в центре Берлина нескольких сот тюков с припасами. К сожалению, удалось обнаружить среди развалин домов только пятую часть грузов. Что касается боеприпасов, то это была всего лишь капля в океане фактических потребностей. Особенно остро нуждались в снарядах немногочисленные танковые и артиллерийские подразделения 56-го танкового корпуса, которые иначе невозможно было как следует задействовать. И мы послали Верховному главнокомандованию вермахта радиограмму с просьбой направить в Берлин два самолета с боеприпасами, которые должны, невзирая на существенный риск, постараться приземлиться на главном проспекте, рядом с Колонной Победы. Фонарные столбы и деревья по обе стороны проспекта были заблаговременно удалены, чтобы создать более или менее подходящую для посадки площадку. В 9.30 нас уведомили по радио о том, что два транспортных самолета «Юнкерс-52» со снарядами для танков уже вылетели к нам. Во избежание путаницы и ошибочных действий я немедленно оповестил об этом соответствующую инстанцию. Одновременно дали указание руководству военного госпиталя подготовить в течение двух часов 50 тяжелораненых к эвакуации. В 10.30 оба самолета благополучно приземлились возле Колонны Победы. Наше ликование невозможно было описать. Мы уже привыкли надеяться только на себя, на свои внутренние ресурсы, а тут вполне осязаемая связь с внешним миром. К 11.00 оба самолета загрузились тяжелоранеными и приготовились взлетать. Все делалось в лихорадочной спешке: не было нужды без надобности подвергать самолеты опасности артиллерийского обстрела дольше чем необходимо. Первый самолет стартовал без каких-либо осложнений. Однако второй задел левым крылом стену ближайшего полуразрушенного дома и упал сразу же после взлета. Позднее я узнал, что не все пассажиры этого самолета погибли: он еще не успел набрать высоту и развить скорость.

В 8 часов утра, после артиллерийской подготовки, русские атаковали наши позиции в районе Тельтов- канала, на участке Тельтов — Драйлинден, и довольно быстро захватили эти пункты. К вечеру в руках противника оказались берлинские районы Махнов, Никласзее, Целендорф, Шлахтензее и Штеглиц. В Нойкёльне шли бои на южной оконечности аэродрома Темпельхоф. Попытка русских развить наступление в лесопосадке Грюневальда силами моторизованных подразделений была пресечена на узком перешейке между озерами Шлахтензее и Крумме-Ланке, однако сражавшиеся здесь 18-я и 20-я немецкие мотострелковые дивизии оказались в труднейшем положении.

Два сообщения из восточных и северных секторов столицы были такими же неутешительными. Здесь неприятель после короткой артподготовки тоже пошел вперед. В течение всего дня шли ожесточенные затяжные бои возле Штеттинского и Гёрлицкого вокзалов. Был полностью утрачен контроль над районами Рейникендорф и Тегель. Особенно опасным было продвижение русских к Сименсштадту, которое удалось остановить только на берегах Шпрее, где развернулась ожесточенная схватка. К вечеру поступила информация о столкновениях в районе Шарлоттенбург.

Поступающие из различных частей города сведения становились все более противоречивыми и туманными, и нам приходилось создавать общую картину ситуации, получая данные, так сказать, из первых рук. Мы решили для наших целей использовать все еще функционировавшую телефонную сеть столицы. Достаточно было позвонить кому-нибудь из знакомых, проживающих в районе или на улице, где, по нашим предположениям, шли бои, или же выбрать наугад подходящий номер телефона в справочнике и мы уже имели нужные сведения. Способ, слов нет, примитивный, но для наших целей вполне пригодный, а главное — надежный.

— Извините, мадам, у вас русские уже появились?

— Да, — отвечал испуганный женский голос гораздо чаще, чем нам бы хотелось слышать. — Полчаса тому назад на перекресток поблизости выехало около десятка танков. Стрельбы у нас нет, но примерно четверть часа тому назад я наблюдала колонну танков, шедших в направлении Рингштрассе.

Меня вполне устраивала подобная информация. Из множества аналогичных телефонных разговоров создавалась довольно законченная картина общей обстановки, более достоверная, чем сводки немецких воинских частей.



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


Ctrl
Enter
Заметили ошЫбку
Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии (0)


Топ из этой категории
Мистические тайны композитора Александра Николаевича Скрябина Мистические тайны композитора Александра Николаевича Скрябина
Жизнь и творчество Александра Николаевича Скрябина (1872–1915), великого русского композитора, окружена множеством...
25.08.20
1 844
1
Кто убил миллионера-фабриканта Савву Морозова Кто убил миллионера-фабриканта Савву Морозова
Са́вва Тимофе́евич Моро́зов (3 (15) февраля 1862, Зуево, Богородский уезд, Московская губерния, Российская империя —...
26.08.20
1 685
1